А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Отсюда, от дверей гостиницы, казалось, что окна торгового зала сияют ярчайшим светом. Они сияли так каждый день, с утра до полуночи.
Я перешел через дорогу, мечтая о том, чтобы повернуть время вспять и перенестись во вчерашний день. Чтобы Мартин мог снова появляться у меня на пороге, сверкая глазами, и предлагать совершенно невероятные идеи стеклянных скульптур, которые, однако, будучи воплощены в жизнь, приносили мне и деньги, и признание. Его завораживал сам процесс изготовления стекла — он мог бесконечно наблюдать, как я смешиваю компоненты. Я часто составлял смеси сам, вместо того чтобы покупать их готовыми, хотя так, конечно, было проще.
Готовые смеси, которые поступают в барабанах по двести килограммов, выглядят как россыпь мелких матовых шариков или крупных горошин. Я обычно беру самую простую шихту — она всегда бывает чистой, без примесей и плавится без проблем.
Когда Мартин впервые увидел, как я загружаю в резервуар печи недельный запас круглых серых камушков, он принялся читать вслух состав, указанный на этикетке:
— «Восемьдесят процентов составляет белый кварцевый песок с берегов Мертвого моря, еще десять — кальцинированная сода. Затем добавьте определенное количество сурьмы, бария и мышьяка на каждые пятьдесят фунтов шихты. Если хотите окрасить стекло в синий цвет, добавьте порошок ляпис-лазури или кобальта. Если вам нужен желтый цвет, используйте кадмий. При высоких температурах кадмий меняет цвет на оранжевый, затем на красный…» Ну, уж в это-то я ни за что не поверю!
Я с улыбкой кивнул.
— Это содовое хрустальное стекло. Я всегда использую именно его, потому что оно совершенно безвредное. Из такого стекла можно делать посуду, можно позволять детям совать его в рот…
Мартин изумленно уставился на меня.
— А что, разве бывает вредное стекло?
— Ну… в принципе бывает. Особенно осторожным надо быть со свинцом. Свинцовый хрусталь смотрится великолепно. Но свинец чрезвычайно ядовит. Точнее, силикат свинца, который добавляют в стекло. Это такой красновато-ржавый порошок. Его надо хранить отдельно от всего прочего и хорошенько запирать.
— А как насчет граненых бокалов из свинцового хрусталя? — осведомился Мартин. — А то моя теща, мать Бомбошки, подарила нам хрустальные бокалы… Я усмехнулся.
— Не беспокойся. Если вы ими до сих пор не отравились, то, надеюсь, и впредь не отравитесь.
— Ну, спасибочки…
Я отворил тяжелую дверь моего магазина со стеклами в косых переплетах. Мне уже начинало не хватать Мартина. Не сказать, чтобы он был моим единственным другом. У меня была куча приятелей, с которыми всегда приятно выпить винца или пивка. Минералка и сауна были для них бранными словами. Двое из них, Гикори и Айриш, работали у меня в мастерской в качестве помощников и подмастерьев, несмотря на то что Гикори был почти моим ровесником, а Айриш — намного старше. Стремление работать со стеклом часто просыпается довольно поздно — у Айриша, например, оно появилось лет в сорок. Но иногда, как это было у меня, тяга к стеклу появляется вместе с умением говорить — так рано, что и не вспомнишь.
Мой дядя был знаменитым стеклодувом и вдобавок еще прекрасно умел работать с огнем. Он нагревал стеклянные палочки в пламени газовой горелки и делал из них все, что угодно, — к примеру, плел из них что-то вроде кружева, делал ангелочков, дам в кринолинах и аккуратные круглые подставочки.
Поначалу дядю просто забавлял любознательный малыш, который ходил за ним хвостом. Потом он заинтересовался мною — и наконец начал принимать меня всерьез. Он учил меня все время, которое мне удавалось урвать от школьных занятий, и умер примерно тогда, когда я сравнялся в изобретательности с ним самим. Дядя завещал мне планы и инструкции по устройству стеклодувной мастерской и, главное, свои бесценные записные книжки, в которых хранились плоды многолетних трудов и исследований. Я устроил для них нечто вроде сейфа и с тех пор складывал туда же свои собственные записи относительно технологии и материалов, которые бывают нужны, когда я делаю что-то необычное. Сейф этот всегда стоял в дальнем углу моей мастерской, между полками с сырьем и четырьмя высокими серыми шкафами, где мы с моими помощниками хранили свои личные вещи.
Это он, мой дядя Рон, назвал свое предприятие «Стекло Логана». Он же воспитал у меня зачатки делового чутья и приучил к мысли, что любая вещь, изготовленная одним стеклодувом, в принципе, может быть повторена другим, что сильно сбивает цены. В последние несколько лет он старался изготовлять как можно более замысловатые вещи — и, надо сказать, ему это удавалось. А потом предлагал мне угадать, как он это сделал, и сделать самому то же самое. Когда я сдавался, дядюшка великодушно раскрывал свой секрет и искренне радовался, когда мне удавалось обставить его в этой игре.
В тот вечер после смерти Мартина торговый зал и галерея были полны народа: все подыскивали что-нибудь, что потом напоминало бы им об историческом дне — начале тысячелетия. Я заранее заготовил уйму самых разнообразных тарелочек с датами, использовав все цветовые комбинации, которые притягивают наибольшее количество туристских долларов. Сегодня эти тарелочки улетали буквально сотнями. Многие из них я подписал с обратной стороны. Про себя я думал, что еще не сейчас, но, пожалуй, к 2002 году, если получится, за тарелочками с датой «31 декабря 1999» и подписью Джерарда Логана будут охотиться коллекционеры.
В длинной галерее красовались более крупные, самые оригинальные, изготовленные в одном экземпляре и самые дорогие вещи. Каждый предмет был освещен отдельной лампой и установлен так, чтобы им можно было полюбоваться со всех сторон. В торговом зале вдоль стен стояли шкафы с изделиями поменьше, более яркими, заманчивыми и менее дорогими, — как раз такими, которые удобно спрятать в туристский чемодан.
Одна из стен торгового зала представляла собой барьер высотой по грудь, и за ним виднелась мастерская, где день и ночь пылала печь, в которой при температуре 2400 градусов по Фаренгейту плавились серые камушки, превращаясь в хрусталь.
Гикори, Айриш или Памела Джейн по очереди исполняли обязанности моих помощников в мастерской. Один из двоих оставшихся давал покупателям краткие пояснения, а третий заворачивал покупки и сидел за кассой. По идее, всем нам полагалось по очереди меняться ролями, но опытные стеклодувы — большая редкость, а мои три помощника-энтузиаста пока что не продвинулись дальше пресс-папье и пингвинчиков.
На Рождество покупателей тоже было много, но с кануном Нового, 2000 года все же не сравнить. Поскольку все вещи, продававшиеся у меня в магазине, были ручного изготовления и изготавливал их в основном я, сегодняшний день, проведенный на скачках, был едва ли не первым моим выходным за последний месяц. Временами я работал даже по ночам, а уж днем-то с восьми утра и до упора. Мне помогал один из трех учеников. Выматывался я, конечно, изрядно, но это неважно. Я человек крепкий, здоровый, и лишний вес мне не грозил. Как говаривал Мартин: человеку, которому с утра до вечера дышат в лицо 2400 градусов по Фаренгейту, сауна ни к чему.
Гикори как раз окрашивал раскаленное пресс-папье, висящее на конце тонкого пятифутового стального прутка, который называется понтией. Увидев меня, он вздохнул с заметным облегчением. Памела Джейн, как всегда, улыбчивая и серьезная, тоненькая и озабоченная, запнулась на середине своего объяснения и, забыв, что собиралась сказать, вместо этого несколько раз повторила: «Он пришел… он пришел…» Айриш, который как раз заворачивал кобальтово-синего дельфина в белоснежную упаковочную бумагу, шумно выдохнул: «Слава богу!» Я подумал, что они слишком уж сильно зависят от меня.
Я, как обычно, сказал: «Привет, ребята!» — прошел в мастерскую, снял пиджак, галстук и рубашку, продемонстрировав покупателям, ошалевшим от наступающего тысячелетия, белую сетчатую майку с торчащим наружу ярлыком — мою рабочую одежду. Гикори заканчивал свое пресс-папье, вращая понтию у ног, чтобы остудить стекло, — осторожно, стараясь не подпалить новые яркие кроссовки. Я выдул полосатую фиолетово-зелено-голубую рыбку с плавниками, просто так, для собственного удовольствия. Я украсил ее довольно сложным концентрическим орнаментом — помнится, в четырнадцать лет он мне все никак не давался. Рыбка сверкала и разбрасывала вокруг радужные блики.
Однако покупатели требовали вещей с доказательствами того, что они сделаны прямо сегодня. Так что пришлось работать допоздна, изготавливая бесконечные чашки, блюда и вазочки, а Памеле Джейн допоздна пришлось объяснять, что забрать их можно будет только утром, потому что вещам нужно время, чтобы остыть. Впрочем, это, похоже, никого не разочаровало. Айриш записывал имена заказчиков и непрерывно шутил. Славные то были часы, веселые и праздничные.
Забежал Прайам Джоунз. Приехав в дом Мартина и Бомбошки, он обнаружил на заднем сиденье машины мой плащ. Я сказал ему «большое спасибо!» со всем предновогодним пылом. Прайам кивнул, даже улыбнулся. Он больше не плакал.
Когда Прайам удалился, я пошел повесить плащ в свой шкафчик. Что-то тяжелое стукнуло меня по колену, и я только теперь вспомнил про пакет, который передал мне Эдди, помощник Мартина. Я сунул пакет на полку с сырьем, с глаз долой, и вернулся к своим покупателям.
Рабочий день у нас был ненормированный, но в конце концов я запер дверь за последним покупателем. Гикори, Айриш и Памела Джейн разбежались по новогодним вечеринкам, а я сообразил, что так и не заглянул в этот пакет. Он был от Мартина… от Мартина, чей призрак преследовал меня весь вечер, понуждая работать на износ, только бы не думать о нем.
А теперь скорбь нахлынула с новой силой. Я запер плавильную печь, чтобы туда не сунулся кто-нибудь чересчур любопытный, проверил температуру в отжигательных печах, где медленно остывали недавно изготовленные вещи. Плавильная печь, построенная по дядиному проекту, была сложена из огнеупорного кирпича и нагревалась пропаном, подающимся под давлением из горелки. Эта печь горела круглыми сутками, и температура в ней никогда не опускалась ниже 1800 градусов по Фаренгейту. Этого достаточно, чтобы плавить большинство металлов, не говоря уже о том, чтобы жечь бумагу. Нас часто спрашивали, нельзя ли вплавить в бумажное пресс-папье сувенир вроде обручального кольца — и каждый раз нам приходилось отвечать: «Увы, нет». В жидком стекле золото расплавится мгновенно — а уж о человеческой плоти и говорить не приходится. Расплавленное стекло на самом деле, вообще штука довольно опасная.
Я не спеша прибрался в мастерской, сосчитал и пересчитал дневную выручку и убрал ее в холщовый мешок, чтобы потом передать в ночной сейф в банке. Потом надел снятую перед работой уличную одежду — и наконец занялся пакетом. Внутри оказалось то, что я и думал: самая обычная на вид видеокассета. Признаться, я был несколько разочарован. Лента перемотана на начало, на черном футляре нет никаких ярлыков или наклеек. И коробки тоже нет. Я небрежно сунул кассету в мешок с деньгами. Вид кассеты напомнил мне, что видеомагнитофон у меня дома, что машину я продал и что на носу полночь, канун наступающего тысячелетия — не самое лучшее время, чтобы вызывать такси по телефону.
Сам я собирался пойти встречать Новый год к соседям, там обещали устроить танцы, но эти планы пошли прахом на челтнемском ипподроме. «Может, в „Драконе“ найдется какая-нибудь каморка?» — подумал я. Мне было, в принципе, все равно. Попрошу у них сандвич и какой-нибудь тюфяк и переночую себе до будущего столетия. А утром составлю некролог усопшему жокею.
Я как раз собирался выйти на улицу и попроситься ночевать в «Дракон», когда кто-то забарабанил снаружи в застекленную дверь, и я пошел отпирать. Я собирался сказать, что сейчас уже поздно, что у нас в Бродвее через четверть часа наступит двухтысячный год, хотя в Австралии, к примеру, он наступил еще несколько часов назад. Я отворил дверь — и увидел перед собой того, кого меньше всего ожидал и хотел сейчас видеть: Ллойда Бакстера. Однако светские условности оказались сильнее меня: я вежливо кивнул ему и, с трудом сдерживая зевок, сказал, что у меня сейчас просто нет сил обсуждать произошедшее в Челтнеме или вообще что-либо, имеющее отношение к лошадям.
Бакстер шагнул в светлое пятно, падавшее из дверного проема, и я увидел, что в руках у него бутылка «Дом Периньон» и два из лучших бокалов для шампанского, что имелись в «Драконе». Но, невзирая на эти знаки примирения, лицо его по-прежнему оставалось угрюмым и неприветливым.
— Мистер Логан, — сказал он официальным тоном, — я здесь ни с кем, кроме вас, не знаком, и не говорите мне, что сейчас не время веселиться, я с вами совершенно согласен… и не только потому, что Мартин Стакли погиб, но и потому, что грядущий век, по всей видимости, будет еще более кровавым, чем прошлый, и я не вижу причин праздновать обычную смену дат, тем более что и дата-то, по всей видимости, неточная… — Он перевел дух. — А потому я решил провести вечер у себя в номере…
Тут он внезапно осекся. Я мог бы договорить за него, но вместо этого я просто кивнул головой, приглашая его заходить, и затворил за ним тяжелую дверь.
— Я выпью за Мартина, — сказал я. Бакстер, похоже, обрадовался тому, что я принял его, несмотря на то что относился ко мне с пренебрежением и вообще годился мне в отцы. Однако страх перед одиночеством пересилил: он положил очки на стол рядом с кассой, торжественно выбил драгоценную пробку и выпустил на волю буйную пену.
— Пейте за кого хотите, — уныло сказал он. — Зря я, наверно, сюда пришел…
— Не зря, — возразил я.
— Меня донимала музыка, понимаете ли…
Отдаленная музыка выгнала его из логова. Люди — животные общественные, музыка их притягивает. Никому не улыбается провести две тысячи лет в безмолвии.
Я посмотрел на часы. До новогодних колоколов оставалось девять минут.
Несмотря на циничное уклонение от организованного празднования и на приступы скорби, саднившей, как свежая рана, я все равно почувствовал некое возбуждение. Новый год — это новый шанс, еще одна возможность начать вce сначала. Можно простить себе все прошлые ошибки… Сама новая дата таила в себе некое обещание.
Пять минут до колоколов… и начала фейерверка. Я пил шампанское Ллойда Бакстера, но он мне все равно не нравился.
Владелец Таллахасси получил свою сумку и переоделся в вечерний костюм с черным галстуком. Его достаточно свободные манеры и прическа скорее подчеркивали, чем смягчали его грозный и угрюмый облик.
Меня представили ему никак не меньше двух лет назад, и мне случалось пить его шампанское в куда более веселых обстоятельствах, чем сегодня, но до сих пор я к нему никогда особенно не присматривался. Однако мне удалось припомнить, что прежде у него были густые темные волосы, а теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, в его шевелюре появились седые пряди, которые, на мой взгляд, разрастались чересчур уж быстро. Черты лица у него были крупными и массивными, почти как у кроманьонца, с мощным, выпуклым лбом и тяжелой челюстью человека, который не позволит себя дурачить.
Возможно, в молодости Бакстер был тощим и поджарым, но к концу двадцатого века он обзавелся крепкой и толстой шеей и массивным брюшком председателя совета директоров.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29