А-П

П-Я

 производители мебели для ванной 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Племянница, кажется, замужем, но сюда прибегает пожить, сняв обручальное кольцо и вопя на весь микрорайон, что начинает новую жизнь.
Человек, начинающий новую жизнь – явление обременительное. Он всем рассказывает о своих планах и требует, чтобы каждым его поступком, означающим шаг к новой жизни, все немедленно восхищались. Но еще хуже то, что Юлька недурна собой. Прикиньте, что получится, если в одной квартире вынуждены временно жить старая тетка, мечтающая о новой жизни племянница, которой примерно двадцать пять, и фальшивый юный племянник. Разврат получится – это уж точно. Наталья прекрасно это понимает и племянницу не слишком привечает, хотя по-своему любит и подбрасывает ей денег. Купив очередную обновку, Юлька успокаивается, откладывает новую жизнь до лучших времен и возвращается туда, откуда она прибыла – к своему бестолковому мужику, живущему то ли в Теплом Стане, то ли в Ясеневе, и от метро еще на автобусе с полчаса.
– Люстрочка, зайдите ко мне, дело есть, – сказала Наталья.
У меня на редкость странное имя. Происходит оно из не таких уж далеких времен, когда родители старались выдумать что-нибудь пооригинальнее. Мою бабушку, появившуюся на свет примерно в это безумное время, не хотели называть ни Машей, ни Катей, это были имена старорежимные. Уж где прадед с прабабкой услышали слово «перлюстрация», я могу только догадываться. Оно им показалось очень умным и современным. Опять же, малышку дома звали Люсенькой, и правду она узнала чуть ли не в день получения паспорта. И очень обиделась.
– Нет чтоб назвали «Ревмира»! Или «Электрификация»! – возмущалась она. – Или «Герострата»!
Первое имя означало, как вы понимаете, «революцию мира», со вторым все ясно, а над третьим мне пришлось поломать голову, потому что бабка к тому моменту, как пустилась в воспоминания, уже три четверти перезабыла. Оказалось, это «герои стратосферы». Меня осенило много лет спустя – я вдруг вспомнила, как бабка, взмокнув от усилий, пыталась увязать имя с дирижаблем.
Где и кем бодрая старушка проработала с таким имечком более сорока лет – теоретически представить можно, не зря же говорят, что имя – это судьба. Всякий раз, когда доходило до служебных дел, ее одолевал склероз. Но когда я родилась, мой папенька находился в местах не столь отдаленных, моя маменька чуть ли не сразу из роддома подалась в бега, и бабка, которой на шею свалилась крошечная внучка, наградила меня сгоряча собственным именем.
Вот почему меня зовут Люстрой.
– Хорошо, – сказала я Наталье, искренне надеясь, что меня не ждет на ночь глядя десятисантиметровый слой картофельной шелухи.
Но, когда я вошла, тот тут же от двери и попятилась.
– Наталья Борисовна, что тут было???
– Ох, Люстрочка… Сашенька в какую-то аферу впутался, менты с обыском приходили…
– С обыском?! – изумилась я и первым делом посмотрела на полку. И благословила судьбу. Среди всего разгрома именно эта драгоценная полочка уцелела. У ментов на нее просто рука не поднялась. А ведь там стояли не просто книги Яши Квасильевой, а даже два бесценных экземпляра с автографами!
– Того гляди, имущество описывать будут! – вздохнула Наталья. – Предупреждали…
– А какое отношение имеет племянник к вашему имуществу? – удивилась я, разглядывая кавардак в гостиной. – Он же сюда только в гости приходит!
– Вот то-то и оно! А они решили, что он тут живет! Его вещи у меня хранились, и вообще…
– Мало ли что хранились! Эти козлы еще будут вам указывать, как себя вести с родным племянником! – заорала я. – Волки позорные, суки скурвленные!
– Выручайте, Люстрочка! Я заказ выполняла, кресло перетягивала в аутентичном стиле арт-нуво! Мне его через два дня в салон сдавать! А если имущество опишут – что я салону скажу? Сделайте милость, заберите его к себе в подвал!
– Так я не только кресло! Что еще спрятать нужно?
– С остальным проблем не будет – я уже с хорошим адвокатом связалась, мы очень быстро докажем, что Сашка к вещам никакого отношения не имеет. Но в два дня не уложимся. А кресло мне уже послезавтра понадобиться может. В салоне гарнитур забирают, и они тут же это кресло выставить хотят, у них там целая тематическая экспозиция.
– А что за салон-то?
– Круче не бывает, Люстрочка. «Мебелюкс»! Там все новые русские антиквариат берут.
– Ну, хорошо, – я подошла к креслу и покачала головой. Не хотела бы я постоянно иметь дома эту штуку в аутентичном стиле…
Они было без подлокотников, с высокой и относительно прямой спинкой, но все затянуто в черную кожу, а под кожей бугрились какие-то валики.
Я сбегала домой за рабочим халатом, Наталья помогла мне взвалить это чудовище на плечо и сопровождала меня до самого подвала.
Надо сказать, что после всех наших передряг мы с подружкой-сестричкой устроились в подвале совсем неплохо. Я принесла со свалки совсем приличные стулья, знакомые грузчики помогли притащить два диванчика. Прямо по стенке нашей спальни проходит толстая и горячая труба. У нас есть даже санузел и душевая.
Если бы Лягусик освоила хотя бы четыре арифметических действия, то мы и тут бы жили совсем неплохо. Но она органически не способна считать. Зато ее сердце разрывается на части, когда она видит убогого, пьяного, никому не нужного человека. Сколько раз я, еле притащившись домой в зимнюю полночь, обнаруживала на своей постели вдрызг пьяного мужика! Для таких случаев я в конце концов приспособила ту большую лопату, которой разгребаю снег, Я укрепила ее стальными прутками и теперь выкидываю непрошеных гостей именно лопатой, потому что прикасаться к ним руками просто опасно. А Лягусик еле удерживает слезы.
Да, я дворник, и выше по ступенькам социальной лестницы мне не подняться. Я от рождения обречена на эту самую низшую ступеньку. Прикиньте – маменьки своей я не знаю; бабка Перлюстрация не зажилась на этом свете – мне было лет семь или восемь, когда она скончалась; папенька, поняв, что сам с дочкой не управится, привел домой невероятную тетку, которая гоняла его, как цуцика, да и мне доставалось. Правда, порядок в доме она соблюдала и многому меня выучила – это и спасло нас с Лягусиком в трудную минуту.
Профессия у папаньки была толковая – щипач. Он отирался в общественном транспорте и ни разу не возвращался домой без чужого кошелька. Но при таком ремесле нельзя пить. А мой предок, удрученный неудачной семейной жизнью, стал прикладываться к горлышку все чаще. И в конце концов попался на горячем.
Моя приемная мамаша Фроська вздохнула с облегчением, когда он загремел за решетку, и я уж обрадовалась, что она исчезнет с горизонта. Но во Фроське проснулось что-то вроде чувства ответственности. Пьяная она была грозна и ужасна, трезвая – покупала мне карамельки и пряники. То есть, как умела – так и воспитывала. Интересно было то, что Фроська презирала бюрократию, и в результате я не получила вовремя паспорт, потом осталась без прописки, это коренная-то москвичка! Я понятия не имела, какие такие документы должны быть у законопослушного гражданина. От папаньки и его приятелей слыхала, что паспортов может быть несколько, и все на разные фамилии, а трудовую книжку впервые увидела в возрасте тридцати лет. Слово «бюллетень» я знала лишь потому, что его проходили в школе, но смысл его для меня до сих пор туманен, хотя два «Л» вдолбили мне в голову прочно.
С Лягусиком судьба меня свела так.
Я росла дворовым ребенком и в школу попала случайно – какой-то инспектор из роно узнал о моем существовании и выследил. Я пряталась по сараям и чердакам, но наконец сдалась. Меня привели, усадили за парту, но первый же мой ответ у доски сильно озадачил весь класс. Я вдруг стала вслух соображать, какого хрена эта траханная мама мыла раму, когда мыть положено все окно целиком, и определила давно почивших авторов учебника как лохов и козлов, а также пустозвонов – я, правда, выразилась несколько покруче.
В школу вызвали Фроську, которая пришла, хлебнув для куража грамм триста карамельного самогона – чтобы заодно хорошо пахнуть. Хотя дома мне от нее доставалось, тут она была готова защищать приемыша до последней капли крови – понятное дело, учительской крови.
– Так чего же в учебниках всякую хренотень пишут? – удивилась и она. – Если шмара держит мазу, так ей стремно с рамой трахаться, а у фраеров точно стекла моют, а не рамы! Сама видела! Фуфло, училка, твоя книжка, ты мне девку по какой-нибудь другой учи!
Больше Фроську не вызывали, но я усекла, что требуется в школе, и довольно быстро стала чуть ли не отличницей. А примерно в пятом классе у нас появилась новенькая – худенькая и бледненькая девочка с прелестным экзотическим именем Лиана. Ее посадили рядом со мной – у меня в классе была к тому времени такая репутация, что место за моей партой считалось чем-то вроде карцера для провинившихся. А Лиану просто больше некуда было девать.
Ровно через два дня выяснилось, что одноклассница не знает ровно ничего. Читала она только печатные буквы, писать даже не пробовала, а считать не научилась и по сей день. Но наши учительницы странным образом совершенно не придавали этому значения. Вскоре у всех у них появились обновки – туфли, кофточки, костюмчики.
Мы, дети, строили всякие домыслы, а правду узнали пару лет спустя – Лиана была дочкой одного значительного дяди из Министерства иностранных дел и половину своей маленькой жизни провела с родителями в разъездах. Когда по туманным причинам (эх, не было уже на свете бабки Перлюстрации!) ее папочка вынужден был осесть в Москве, он поместил было дитятко в элитную школу, где в основном бездельничали детишки дипломатов, но тут же оттуда забрал – не захотел позориться перед коллегами. А у нас он мог за небольшие деньги скупить на корню весь педсовет.
Мне стало жалко Лиану и я научила ее списывать домашние задания. Вернее, сперва она их не столько списывала, сколько перерисовывала к себе в тетрадку, а щедрые педагоги, делая вид, будто ни о чем не догадываются, ставили девочке четверки и пятерки.
Родители очень заинтересовались этим чудом, и как-то под Новый год Лиана позвала меня в гости. Никогда раньше мне не приходилось бывать в таких квартирах, и я первым делом заблудилась. Родители одноклассницы, Иван Иванович и Марфа Петровна, оказались людьми не чванливыми, а я к тому времени уже понимала, что не во всяком обществе уместен Фроськин репертуар.
Они так хорошо меня приняли, что я в прихожей удержалась от соблазна и не прихватила торчащий из кармана кошелек. Руки у меня были папашкины – я кончиками пальцев чувствовала, где что плохо лежит.
Я стала бывать у них в доме, вернее, приходить туда после школы вместе с Лясенькой – так дома звали Лиану. Скоро я стала называть ее родителей дядей Ваней и тетей Марфуней. Они же, видя, что проблема среднего образования с моей помощью будет решена малой кровью и за небольшие деньги, покупали мне одежду, кормили-поили и снабжали боеприпасами. Я первая в классе обзавелась баллончиком со слезоточивым газом, чтобы гонять от Лягусика злых мальчишек. Они почему-то повадились звать мою подружку дефективной, хотя она была совершенно нормальным, даже очень добрым и отзывчивым ребенком, только напрочь лишенным способностей, вопреки всем законам генетики. Я, дитя алкоголиков, уродилась с головой, а Лягусик, дочь более чем благополучных родителей, мозги получила в наследство от какого-то пещерного предка.
Читать Лягусик, правда, все же выучилась. Но если я, добравшись до библиотеки ее родителей, собранной в то время, когда дом без книг считался убогим, читала Ницше и Шопенгауэра, изредка снисходя до классиков детектива – По, Конан-Дойла и Агаты Кристи, то Лягусик непонятно где добывала детские книжки и обливалась слезами над приключениями Чиполлино. Потом она очень естественно перешла к дамским романам, и я по сей день нахожу дома в самых неожиданных местах трогательные истории про бедных девушек и прекрасных миллионеров.
После окончания школы Лягусиковы родители стали думать – куда нас девать. Уже вовсю шла перестройка, но куда она приведет – этого никто понять пока не мог. Наконец по каким-то своим каналам они узнали, что оставаться здесь не имеет смысла, а лучше вовремя слинять и стать той самой первой волной советской эмиграции, которая имеет шанс хоть чего-то достигнуть.
Они решили взять меня с собой – тогда-то и выяснилось, кстати, что у меня проблемы с документами, – и почти все подготовили. Но, видимо, супруги являлись носителями некой ужасной государственной тайны. В один печальный день дядя Ваня и тетя Марфуня исчезли.
Тогда от милиции уже было мало проку, искали их спустя рукава и, естественно, никаких следов не обнаружили. Лягусик до сих пор считает, что их отправили выполнять таинственное задание, и в один прекрасный день они явятся с кучей денег. Если бы мы жили в дамском романе – так бы оно и было. Но мы жили в Москве, в которой я, кстати, формально не имела прописки. Фроська, пока я околачивалась у Лягусиковых родителей, однажды протрезвела и вспомнила, что не состоит с моим папанькой в законном браке, а просто числится его шмарой. Ей подвернулся кандидат, который только что откинулся с зоны, и она отбыла с ним в теплые края. Где обретался папашка – я понятия не имела. А кинутая Фроськой папашкина квартира очень быстро обрела нового хозяина, который стремительно оформил прописку.
Началась полоса несчастий. Нежная и хрупкая Лягусик в лучшем случае могла составить счастье богатого дяденьки, которому по карману няньки и домработницы. Я теоретически могла составить счастье крутого уркагана – никто так пронзительно не свистел в четыре пальца и не орал «Атас!», а также не протрезвлял пьяного в пять минут при помощи стакана нашатыря пополам с уксусом. К тому же я могла подвести теоретическую базу под любой гоп-стоп при помощи цитат из Ницше. Но ни тот, ни другой нам что-то не подворачивались.
Огромная квартира, где росли мы с Лягусиком, оказалась служебной, и на нее тут же нашлись охотники. Деньги за распроданный антиквариат исчезли вместе с дядей Ваней и тетей Марфуней. В райисполкоме, куда мы пришли с Лягусиком за помощью, нам предложили одну на двоих комнату в коммуналке. И тут я дала маху. Когда мы осмотрели комнату (девять метров, зато очень высокий потолок, и всего пятнадцать человек соседей), я пошла искать машину, чтобы перевести сюда наше имущество. Лягусика я опрометчиво оставила в квартире, а ордер лежал у нее в сумочке.
Тут же соседи окрутили бедную доверчивую девочку, объяснили, что живут друг у друга на головах и в печенках, что эта комната по правилам полагалась семье, где растет пять человек разнополых детей, и добрая душа Лягусика не выдержала. Она отдала ордер многодетной мамаше и сбежала куда глаза глядят.
Мне пришлось поднимать старые связи – все-таки папанька был человек в своем роде известный. С большим трудом мы отловили Лягусика у трех вокзалов, где она в в состоянии нервного срыва пыталась продать за четыреста германских марок свою девственность. Почему именно четыреста и именно марки – этого я не узнала никогда. Хорошо, что Лягусику не поверили насчет девственности, иначе эта история кончилась бы совсем плохо.
1 2 3 4


 https://dekor.market/collection/keramicheskaya-plitka-kerlife-silk-592210/