А-П

П-Я

 https://www.dushevoi.ru/products/vodonagrevateli/nakopitelnye/50l/Ariston/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но надеялся он, понятное дело, зря, потому что Клара рассчитывала на то, что ее вскипающий от страсти бывший супруг начнет уговаривать ее вступить в законный брак. Каждому, как говорится, свое. А ключик и в самом деле нашелся в коробке для прищепок, в которой Клара заодно хранила и несколько «предохранителей» на тот случай, если ее «замкнет». Ведь жизнь, пусть и супружеская, полна неожиданностей. И Клара принялась сдирать с себя, обжигая руки, орудие пытки, призванное блюсти ее честь. Тоскливец было принялся ей помогать, но, едва прикоснувшись к раскаленному металлу, уразумел, что у него есть другие дела, и, кудахтая, спустился по лестнице в дом.
А Клара наконец высвободилась и тут же спустилась вниз, к трюмо, чтобы выяснить, какие потери она понесла. И, выворачивая шею, стала рассматривать свой красный, как яблоко, зад в пыльном потрескавшемся зеркале. Рассматривал ее, понятное дело, сквозь щелку в полу и сосед. Зрелище было мало аппетитное, и задыхающийся от собственной вони мохнатый сосед, виляя кожаным хвостом, подумывал о том, что этот обгорелый и едва не обуглившийся зад, пусть и довольно круглый, – последнее, что он увидит на этом свете. От этих горестных мыслей он издал стон, и Клара поняла, что за ней подсматривают. Соседи. Твари, которые поселились в доме без ее разрешения. И она уже было решилась произнести гневную тираду, направленную против прожорливых бездельников, но тут ее взгляд наткнулся на Тоскливца, притаившегося, как летучая мышь, – он тоже любовался ею исподтишка.
– Ну и твари! – возопила Клара, поднимая глаза к давно небелённому потолку, как к небесам. – Толку от них никакого, а стоит задрать халат, как они проходу не дают!
Тоскливец не понял, почему она обращается к нему во множественном числе, и предположил, что из уважения.
– У меня вазелин есть, – сообщил он ей. – Хочешь…
Весь вид Клары говорил о том, что она не желает ничего иного, кроме как увидеть бумажку с печатью.
А в сельсовете тем временем происходило групповое икрометание или, по крайней мере, приближенный к нему процесс: Голова икал и клял расплавившийся телефон, не позволявший попросить помощи у всемогущего Акафея, Маринка рассупонилась почти до первозданной наготы, но и это ей не помогало и она обмахивалась календарем, который гнал на нее раскаленный воздух. Паспортистка углубилась в себя и вспоминала напрасно прожитую жизнь, состоявшую из разнообразных казенных документов, которые теперь, накануне смерти, представлялись ей дьявольскими личинами, впитавшими в себя, как промокашка чернила, ее жизнь. Одним словом, сцена была мрачная. Но тут вдруг кукушка хрюкнула, часы пошли и солнце, нагоняя упущенное, ринулось вниз по небосводу. И уже через несколько мгновений живительная прохлада растеклась по Горенке живой водой, и только оплавленный телефон, зажаренные налету голуби да красный Кларин зад напоминали о происшествии.
– Сценарий почему не пишешь? – упрекнул Голова возвратившегося на рабочее место Тоскливца, которому дома все равно, кроме пощечин, ничего не светило.
Но Тоскливец ничего не ответил, он так увлекся сюжетом «Красной Шапочки», что ничего вокруг себя не замечал. Кроме того, он вдруг осознал, что пришел его звездный час и что те, кто над ним всю жизнь издевались, будут вскоре рвать на себя волосы, ибо он, вероятно, оказался инкарнацией Шекспира и это запросто сейчас докажет. И бумага, которую он положил перед собой, стала покрываться аккуратными бисерными буквицами, и он даже не заметил, как ушли сослуживцы, и очнулся только тогда, когда бдительная Клара, не любившая художеств, выволокла его за шиворот из сельсовета и свежий вечерний воздух окончательно его протрезвил.
– Красную Шапочку буду играть я! – грозно заявила Клара.
– Опоздала ты, – невозмутимо ответствовал ее бывший супруг, чуть краснея от радости, что может той хоть чем-нибудь досадить. – Красную Шапочку будет играть Гапка. Она же блондинка, и красный головной убор ей очень пойдет. К тому же у нее локоны. А ты… Ролей будет много… Бабушки, Мальвины…
Он хотел еще добавить – Серого Волка, но в последний момент сообразил, что эта сентенция может оказаться последней в его жизни, и сдержался.
– Всегда мечтала быть Мальвиной, – неожиданно сообщила Клара. – А волосы я перекрашу в голубой цвет – это не трудно.
Так, мирно разговаривая, они дошли до дома, но там оказалось, что Клара опять напялила на себя пояс, и Тоскливец от жалости к самому себе заставил ее готовить обед. А сам уселся на диван и снова принялся писать сценарий. Процесс его захватил, и к утру все было готово.
Мы не будем утомлять взыскательного нашего читателя подробностями утомительных репетиций в сельском клубе. Голова все-таки оказался превосходным менеджером, потому что актеры не только играли забесплатно, но и щедро вознаграждали его за возможность развлечься. Ему самому приглянулась роль призрака отца Гамлета, но он об этом никому не говорил и в репетициях не участвовал, потому что решил, что экспромт – он и в Горенке экспромт и что в этой роли он может поделиться с публикой той глубокой мудростью, которой набрался из циркуляров и указаний районного начальства.
Но до того знаменательного дня, когда сельчане, подобно древним грекам, собиравшимся на трагические состязания, всем селом заявились в клуб, чтобы увидеть, что из всего этого шума получилось, на Горенку накатила еще одна беда.
Как-то в обед, когда Голова почитывал основной источник информации – перекидной календарь, ему показалось, что он увидел в крысиной норе нечто знакомое. Голова протер кулаками глаза, и это на некоторое время отвлекло его от зловещей норы, возникшей с недавних пор у него в кабинете. Ее уже дважды заделывали, но это не помогало – она становилась все больше и все чернее. И Голове уже начинало мерещиться, что его погибель притаилась там, чтобы его доконать. Но, может быть, ему мерещится, что из норы ему улыбается личико совсем молоденькой девушки? И что вместо личика там периодически появляется нечто восхитительно округлое? Голова даже пребольно ущипнул себя за щиколотку, но видение не исчезало. Более того, из норы появилась тоненькая, беленькая ручка с длинными, тщательно наманикюренными ногтями и сделала жест, который не оставлял сомнений в том, что прекрасная незнакомка зовет его к себе в нору. Истины ради следует признать, что Голова, забыв все перипетии, в которые он попадал на протяжении последнего времени, бросился было к ней, но его попытался спасти внутренний голос, который без обиняков спросил его: «Куда прешь? А про Галочку забыл, да?». Совесть несколько протрезвила Василия Петровича, который словно охмелел от лицезрения загадочной красавицы, и он остановился. Но тут из норы раздался кокетливый смех, шорох кружев, и уже не одна, а две руки высунулись из норы, причем такие беленькие и нежные, что Голова, как завороженный, на полусогнутых ногах подошел к стене и опустился на четвереньки, мечтая о том, что они начнут его ласкать и гладить, а те и вправду обняли его за шею, но вместо ласки принялись его душить. И хотя это было удушение в объятиях, но Василий Петрович не привык не дышать и угрюмо прохрипел:
– Пусти!!!
Но это был глас вопиющего в пустыне, потому что красавица, кокетливо хихикая, продолжала сжимать своими нежными, но при этом стальными ручками бычью шею попавшего в западню Головы. А тот потел, и задыхался, и все норовил встать с колен, и даже подумал, что негоже ему умирать на коленях, но тут, на его счастье, в кабинет зашла Маринка, которая поначалу не поняла, что происходит, но потом быстро сообразила, отчего ее начальник мычит, как мул, и, недолго думая, выдернула из штанов Головы пояс и принялась им хлестать нежные, тоненькие ручки. Понятное дело, при этом доставалось и Голове, но он был готов снести какие угодно побои, лишь бы остаться в живых.
Наконец эти коварные, как ему казалось, щупальца осьминога, притворившиеся руками, скрылись в норе, и Голова, потный и полуживой, встал с колен, и, понятное дело, штаны, которые больше ничто не удерживало, упали на пол, обнажив бордовые трусы в белый горошек, которые он недавно приобрел по случаю у торговки в подземном переходе.
Маринка презрительно швырнула ему его пояс и удалилась, порекомендовав отовариться у кузнеца, потому как без пояса целомудрия ему теперь никак.
– Дура! – заорал ей вслед Голова. – Не бывает для мужиков поясов целомудрия. Это для вас, баб, их изобрели… Сама знаешь почему.
– Ну и зря, – сухо ответила секретарша и захлопнула дверь, то ли от злости, то ли от презрения к сомнительному бельишку начальника.
И грохот двери, которая, скажем прямо, многого насмотрелась на своем веку, возвестил, как догадался Голова, новую эру – эру соседок. Соседок, которые будут соблазнять и норовить укокошить, и подсматривать из дыр и щелей, пока Грицько будет ублажать свою Наталку, а та трепаться с Гапкой, и так без конца. А Акафею жаловаться бессмысленно, потому что он и с соседями ничего поделать не смог, а с соседками так и подавно, тем более что они, видать, хорошенькие, а Акафей ни одну особь женского пола не в состоянии пропустить, не попытавшись ее одолеть, по крайней мере мысленно, в вольной борьбе. Голова понимал, что момент единоборства с соседкой, из которого он благодаря выдрессированной секретарше вышел с честью, – момент исторический, но значение его для села так сразу осмыслить не мог и решил поделиться своим открытием опять же с Грицьком.
– Слышишь, ты, – сообщил он милиционеру, которого его звонок отвлек от бесценного сокровища – Наталки и который по этой причине делал вид, что очень занят, спешит и совершенно не готов выслушивать тот досужий бред, который на него норовит вылить Василий Петрович. – Б селе соседки завелись. Хорошенькие, как куклы, но стараются своими беленькими ручками удушить. Так что будь осторожен.
От этой новости ко всему привыкший Грицько присвистнул.
– Не может быть! – восхищенно прошипел он. – Но почему удушить? Может быть, ты сделал что-то не так, а они на самом деле услужливые, как соседи, и будут мужиков ублажать, пока суровые супружницы будут притворяться, что не могут разыскать ключи от известных поясов.
– Я тебя предупредил, – отрезал Голова. – Так что смотри. Лучше бы ты какое-нибудь средство против них изобрел.
– Я подумаю, – хихикнул Грицько и, положив трубку, снова принялся смешить Наталку.
Нет, право, повезло сельскому нашему милиционеру. Не каждому жизнь посылает хохотунью-подружку, с золотыми огоньками в карих глазах, проказливую и одновременно нежную, как любящая мать. Но не будем завидовать, чтобы не сглазить эту семейную идиллию, и возвратимся к событиям, связанными со спектаклем, который по мере приближения дня премьеры становился все более скандальным. Цифры, которые называли по вечерам хорошо осведомленные источники, как подношения, которые Голова получал за роль, обрастали бесчисленными нулями, и никому не приходило в голову, что столько «портретов» в здешних краях никто отродясь не видывал и что если продать все овощи, которые выращивают в Горенке, на десять лет вперед, причем вместе с теми, кто их выращивает, то все равно денег таких не наскрести. Но это мало кого волновало, и народ с нетерпением ждал представления, чтобы уразуметь, для чего люди платят за роль для супружницы или дочери такие деньги.
Мы не будем пересказывать все эти досужие домыслы, а приведем ниже подробное описание того, что произошло в Горенке в последнее воскресенье того памятного сентября, который ознаменовали нашествие соседок и театральная лихорадка.
Мы не можем не упомянуть, что зал был набит до отказа. В первом ряду уселся Акафей со своими подручными и с Головой, который всей своей фигурой изображал служебное рвение и преданность начальству. Разумеется, Акафей знал, что это ложь, но делал вид, что ему верит и ценит его старания. Прямо за Акафеем уселись Явдоха с Богомазом и Хорьком. А за ними Наталочка, и Хома, и Скрыпаль со своей новой женой, и Мыкита, и весь прочий честной народ, не забывший прихватить с собой краюху хлеба с луковицей и бутылочку с дарующим вдохновение напитком, чтобы совместить приятное с полезным.
Итак, занавес со скрипом полез верх, подняв густое облако пыли, от которой почтеннейшая публика начала чихать и ерзать, и на сцене показались чахлые искусственные елки, призванные изображать густой лес. С левой стороны сцены появились Гапка (разумеется, в красной шапочке) и Параська, которая изображала, и не без успеха, ее мать.
– Бабушку навести, – строго говорила Параська, – отнеси ей пирожков да горшочек масла, да смотри по дороге сама их не сожри!
– Бабушка! – горько вскричала Красная Шапочка, которая и вправду была в этот вечер изумительно хороша собой, и Галочка, сидевшая возле Головы, подумала о том, что молодость не купить и только немногим, прежде всего ведьмам, удается насладиться ею повторно.
– Ведьма твоя бывшая супружница, – шепнула Галочка на ухо Голове, но тот, во-первых, и сам это знал, а во-вторых, догадался, что Галочка говорит это из ревности, и поэтому охотно ей поддакнул.
– Слушай, что тебе старшие говорят, – продолжала талдычить Параська, но Красная Шапочка обиделась и, чрезмерно, как показалось Голове, виляя бедрами, зашагала среди искусственных елок.
– С посторонними не разговаривай! – закричала ей вслед Параська и исчезла за кулисами.
А перед Красной Шапочкой появился Серый Волк, то есть Тоскливец, который из старой заячьей шапки, чтобы не тратиться на маску, соорудил себе нечто, что должно было напоминать волчью морду.
– Ты куда, девочка, идешь? – лукаво осведомился Волк, делая акцент на слове «девочка».
Но Гапка презирала Тоскливца во всех ипостасях, тем более ей было приказано не разговаривать с посторонними, и поэтому она проигнорировала тоскливого и занудливого Волка и танцующей походкой продолжала идти среди елок.
– Я у тебя спросил, Гапка, куда ты прешь? – сорвался Тоскливец, который от накатившей на него волны гнева забыл о том, что должен называть свою бывшую подругу Красной Шапочкой.
– Ты бы, Волк, выражения подбирал, когда общаешься с барышнями, – сцепив зубы, ответствовала ему Гапка, которая с огромным трудом удерживала самое себя от того, чтобы не рассказать залу о том, что она думает о человеке, замаскировавшемся под облезлой заячьей шапкой.
Публика тем временем приняла эту перебранку за заранее отработанный экспромт и одобрительно зареготала, поражаясь фантазии сельского писаря. Надо сразу заметить, что и все последующее «экспромты» публика до поры до времени принимала как нечто само собой разумеющееся.
Но вернемся, однако, к нашей пьесе.
– Я ведь тебя спросил, девочка, – снова обратился к Гапке Тоскливец, которого игривая походка Гапки одновременно и злила, и нервировала, и вызывала воспоминания о деньках не столь отдаленных, которые он сам прекратил, потому что решил не тратить на Гапку деньги. Так сейчас он тратит их на Клару, и причем, наверное, еще больше, потому что Клара на замке и хочет опять с ним бракосочетаться, а у него об этом и мыслей нет, и вся эта катавасия отбирает силы, время и опять-таки деньги. Так думал на сцене Тоскливец.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24


 https://dekor.market/collection/agat-10003445-10003445/